Второй том «Русской Вещи» продолжает и радикально углубляет метафизическую, политическую и эсхатологическую линию первого тома, переводя её из области преимущественно национально-идентификационных и традиционалистских размышлений в гораздо более мрачную, апокалиптическую и онтологически крайнюю плоскость.Если первый том ещё сохранял некоторую «конструктивную» интонацию (великий проект, катехон, возрождение кшатриев, евразийская модернизация), то второй том почти полностью погружается в атмосферу конца времён, тотального отказа, радикального «нет» всему существующему мироустройству и особенно — современной цивилизации как таковой.Основные темы тома:
- эсхатология как единственно адекватный язык для описания современной русской ситуации
- радикальное православие последних времён (староверие, бегунство, беспоповство как архетипы)
- тотальное неприятие «мира сего» вплоть до онтологического нигилизма
- концепция «русской ночи», «русского ничто» и «русской смерти» как высших духовных состояний
- критика любого компромисса с современностью (в том числе и «православного консерватизма», и «государственничества»)
- апология крайнего раскола, маргинальности и «священного безумия»
- окончательное размежевание с западной цивилизацией как с царством антихриста
- идея России как народа-церкви последних времён, обречённого одновременно на величайшее свидетельство и на полное историческое поражение
Стиль изложения становится ещё более плотным, афористичным, местами почти заклинательным. Многочисленные цитаты из старообрядческой письменности, апокрифов, византийских исихастов, немецких романтиков и радикальных традиционалистов переплетаются с личными, почти мистическими интонациями автора.Второй том воспринимается многими как самая «тёмная», самая бескомпромиссная и самая антисистемная книга Дугина. Здесь почти исчезает надежда на какой-либо «проект» или «возрождение» в привычном смысле — остаётся только эсхатологическое стояние в истине посреди всеобщего падения.Для тех, кто ищет в Дугине «программу» или «идеологию» — второй том часто оказывается крайне неудобным, почти невыносимым чтением. Для тех же, кто интересуется предельными границами русской религиозно-философской и метафизической мысли начала XXI века — это, пожалуй, одна из самых сильных и честных книг автора.